Макияж. Уход за волосами. Уход за кожей

Макияж. Уход за волосами. Уход за кожей

» » Научные открытия в литературе. Алан Лайтман

Научные открытия в литературе. Алан Лайтман

Удивляться надо не тому, что только в последней трети XX в. в русской литературе появились художественные произведения об ученых и их работе (так называемая "научная" проза), а тому, что этого не случилось раньше и куда в больших масштабах. Объяснение, впрочем, лежит на поверхности. Все, что связано с серьезными научными исследованиями, в стране было строго засекречено. Говорили иногда о результатах, сам же процесс научных поисков и то, что ему сопутствовало, оставались за семью печатями. Хотя художественную литературу, естественно, менее всего интересовала техническая сторона научных открытий и изобретений.

Современной научной художественной прозе за короткий срок удалось превзойти тот уровень, который был достигнут в недавнем прошлом отдельными сочинениями на эту тему: В. Каверин - "Открытая книга" (1946 - 1954, 1980), Д. Гранин - "Иду на грозу" (1962). Научная проза 1970 - 1990-х годов являет собой богатый в тематическом, стилевом, жанровом отношениях пласт произведений, исследующих разные аспекты бытия науки и ученых.

Во-первых, это - научно-художественная проза, достигшая особенных успехов в биографическом жанре. Большой интерес представляют жизнеописания крупных ученых, позволяющие войти в круг их идей, ощутить противоборство мнений, остроту конфликтных ситуаций, через которые неизбежно пролегает путь большой науки. Известно, что XX век не время гениальных одиночек. Успех в современной науке чаще всего приходит к группе, коллективу единомышленников, хотя без лидера открытия, конечно, не делаются. Научно-художественная литература вводит в историю того или иного открытия и воссоздает характеры руководителя и его ведомых, особенности их взаимоотношений. Таковы книги Д. Данина "Нильс Бор" (1976) - о датском физике, Д. Гранина "Зубр" (1987) - о сложной судьбе знаменитого биолога Н.В. Тимофеева-Ресовского и "Эта странная жизнь" (1974) - о математике А. А. Любищеве. Сюда можно причислить и книгу М. Поповского об удивительной, трагической, многострадальной судьбе выдающегося человека - "Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга" (1990).

Во-вторых, это, условно говоря, бытовая проза, живописующая каждодневные будни ученых и людей, их окружавших, во всем разнообразии проблем, конфликтов, характеров, интересных и острых психологических коллизий. Таковы романы И. Грековой "Кафедра" (1978) и А. Крона "Бессонница" (1974). Необычную ситуацию описывает Д. Гранин в романе "Бегство в Россию" (1994) - американские ученые эмигрируют в нашу страну.

В-третьих, это книги, исследующие особенности технократического сознания, обстановку, возникающую, когда наука становится средством утверждения "сильной" личности, попирающей нравственные принципы ради карьеры, славы, привилегий, власти. Как правило, центральный конфликт в таких случаях носит острый, принципиальный характер. Таковы книги В. Амлинского "Оправдан будет каждый час" и В. Дудинцева - "Белые одежды" (1987).

Целую историю имеет в нашей стране противостояние в биологической науке сторонников академика Т.Лысенко и ученых-генетиков. В произведении Дудинцева свою правоту генетики доказывают с помощью самого убедительного аргумента - результатами многочисленных и многолетних экспериментов: "Сама природа говорит в их пользу". Но для писателя собственно научная сторона дела на втором плане. Недаром его роман называется "Белые одежды". Эпиграф к нему взят из "Откровения" Иоанна Богослова": "Сии, облеченные в белые одежды, кто они и откуда пришли?" Люди, страдавшие и не сломившиеся, не предавшие своих нравственных идеалов, не запятнавшие себя ничем, - вот кто достоин белых одежд.

Произведение писателя относится к нравственно-философскому типу повествования. "Доброго человека не заставишь быть плохим" - это заявлено на первых же страницах романа. Его главный герой, кандидат наук Федор Иванович Дежкин, хоть и не без сомнений, разделяет сначала научные позиции лысенковцев, возглавляемых академиком Рядно. Центральная сюжетная линия книги связана с постепенным прозрением Дежкина и переходом его в лагерь вейсманистов-морганистов, как именуют их по фамилиям основоположников генетики А. Вейсмана и Т. X. Моргана противники. Постепенно открываются Федору Ивановичу не только научная несостоятельность Рядно и его единомышленников, но и те методы, коими они удерживают свою монополию в биологии. Нет такой подлости, лжи, низости, на какие не пошли бы рядновцы, прибегающие к подслушиваниям, фальшивкам, спекуляциям на идеологических установках и т. п. Потрясением для Дежкина было узнать, что за плечами Рядно стоит могущественный КГБ. Ну а когда в ход идут аргументы подобного учреждения, то участникам дискуссии, во всяком случае одной из сторон, впору думать о личной безопасности. Самому Дежкину спастись удается, но его невеста и главный оппонент Рядно Стригалев арестованы, покончил жизнь самоубийством профессор Посошков.

Но вернемся к роману. Большое место на его страницах занимают диалоги действующих лиц, которым часто приходится прибегать к иносказаниям. В книге очень важен подтекст. Читателю предстоит проникнуть в смысл сложных метафор-символов: белые одежды, песочные часы, железная труба, парашютист и т.п. Помимо смены доступных обозрению событий, образующих движение сюжета, в романе присутствует напряженное противоборство мировоззрений. Гуманистический, оптимистический смысл произведения В. Дудинцева в том, что побеждает справедливость и повержено зло.

У научной прозы есть будущее. Интерес читателя к подобной литературе неизменен. Немало еще проблем, решение которых возможно лишь совместными усилиями науки и искусства.

Анализируются взгляды на науку трёх великих русских писателей – А.П. Чехова, Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого. Исследование науки в таком контексте дает неожиданные и интересные результаты. Ключевые слова: наука, искусство, художественная литература.

Key word: science, art, fiction literature

Проблема взаимосвязи науки и искусства имеет давнюю историю и решается с различных или прямо противоположных позиций. Популярной была идея, что научное, дискурсивное мышление теснит интуитивное и преобразует эмоциональную сферу. Модной стала фраза «Смерть искусства». Угрозу искусству прямо связывали с наукой и техникой. Машина в отличие от человека обладает совершенством и огромной продуктивностью. Она бросает вызов художникам. Поэтому перед искусством встает выбор: либо оно подчиняется принципам машинной технологии и становится массовым, либо оно оказывается в изоляции. Апостолами этой идеи выступили французский математик и эстетик Моль и канадский специалист по массовым коммуникациям Мак-Люэн. Моль утверждал, что искусство теряет свое привилегированное положение, становится разновидностью практической деятельности, адаптируется научно-техническим прогрессом. Художник превращается в программиста или коммуникатора. И только в случае, если он овладеет строгим и универсальным языком машины, за ним может сохраниться роль первооткрывателя. Его роль меняется: он создает уже не новые произведения, а идеи о новых формах воздействия на чувственную сферу человека. Реализуют же эти идеи техники, которые играют в искусстве не меньшую роль, чем в создании лунохода. В сущности говоря, это была лишь первая превентивная война против идеи сакральности художественного творчества и самой ценности автора. В настоящее время Интернет довел эти идеи до конца и, как это обычно бывает, до карикатуры.

Но есть и прямо противоположная концепция взаимоотношений науки и эстетических ценностей. Например, французский эстетик Дюфрен считал, что искусство в его традиционном понимании действительно умирает. Но это не значит, что умирает или должно умереть под агрессивным напором науки искусство вообще. Если искусство хочет выжить, оно должно стать в оппозицию к социальной и технической среде с их окостеневшими структурами, враждебными человеку. Порывая с традиционной практикой, искусство вовсе не игнорирует реальности, а напротив, проникает в ее более глубокие слои, где объект и субъект уже неразличимы. В каком-то смысле это вариант немецкого философа Шеллинга. Искусство, таким образом, спасает человека. Но цена такого спасения – полный разрыв искусства и науки.

Из всех видов искусства самые напряженные отношения сложились у науки и художественной литературы. Это объясняется, прежде всего, тем, что и наука и литература используют один и тот же способ выражения своего содержания – дискурсный способ. И хотя в науке огромный пласт символического специфического языка, все-таки основным остается разговорный язык. Один из известных представителей аналитической философии Питер Стросон считал, что наука нуждается в естественном языке для своего осмысления. Другой аналитик Генри Н. Гудмен полагает, что версии мира состоят из научных теорий, живописных изображений, литературных опусов и тому подобного, важно лишь, чтобы они соответствовали стандарту и проверенным категориям. Язык – живая реальность, он не признает границ и перетекает из одного предметного поля в другие. Поэтому писатели так пристально и ревниво следят за наукой. Как они к ней относятся? Чтобы ответить на этот вопрос, надо исследовать всю литературу в отдельности, ибо одного ответа нет. Он разный у различных писателей.

Сказанное выше прежде всего относится к русской литературе. Это понятно. Поэт в России больше чем поэт. И литература у нас выполняла всегда больше функций, чем это положено искусству. Если, по Канту, единственная функция искусства – эстетическая, то в России литература и учила, и воспитывала, и была частью политики, и религии, и проповедовала моральные максимы. Понятно, что она с ревнивым интересом следила за наукой – не прихватывает ли та часть ее делянки? Тем более что с каждым годом и веком в сферу интересов науки попадало все больше объектов, и ее предмет неуклонно расширялся.

Часть 1. А. П. Чехов.

«Я пламенно люблю астрономов, поэтов, метафизиков, приват-доцентов, химиков и других жрецов науки, к которым Вы себя причисляете чрез свои умные факты и отрасли наук, т.е. продукты и плоды… Ужасно я предан науке. Рубль сей парус девятнадцатого столетия для меня не имеет никакой цены, наука его затемнила у моих глаз своими дальнейшими крылами. Всякое открытие терзает меня как гвоздик в спине….». Все знают эти строчки из рассказа Чехова «Письмо к ученому соседу». «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда» и т.д. И даже люди, хорошо знающие творчество Чехова, думают, что вот такими шутками отношение Чехова к науке и исчерпывается. А между тем это глубочайшее заблуждение. Никто из русских писателей не относился к науке так серьезно и с таким уважением, как Чехов. Что волновало его в первую очередь? Прежде всего Чехова много размышлял над проблемой связи науки с истиной.

Герой рассказа «На пути» говорит: «Вы не знаете, что такое наука. Все науки, сколько их есть на свете, имеют один и тот же паспорт, без которого они считают себя немыслимыми ­­– стремление к истине. Каждая из них имеет своей целью не пользу, не удобства в жизни, а истину. Замечательно! Когда вы принимаетесь изучать какую-нибудь науку, вас прежде всего поражает ее начало. Я вам скажу, что нет ничего увлекательнее и грандиознее, ничто так не ошеломляет и не захватывает человеческого духа, как начало какой-нибудь науки. С первых же пяти-шести лекций вас окрыляют самые яркие надежды, вы уже кажетесь себе хозяином истины. И я отдался наукам беззаветно, страстно, как любимой женщине. Я был их рабом, и кроме них не хотел знать никакого другого солнца. День и ночь, не разгибая спины, я зубрил, разорялся на книги, плакал, когда на моих глазах люди эксплуатировали науку ради личных целей». Но беда в том, что эта ценность – истина – начинает постепенно размываться.

И Чехов с горечью продолжает: «Но я не долго увлекался. Штука в том, что у каждой науки есть начало, но вовсе нет конца, всё равно как у периодической дроби. Зоология открыла 35000 видов насекомых, химия насчитывает 60 простых тел. Если со временем к этим цифрам прибавится справа по десяти нолей, зоология и химия так же будут далеки от своего конца, как и теперь, а вся современная научная работа заключается в приращении цифр. Сей фокус я уразумел, когда открыл 35001-й вид и не почувствовал удовлетворения» [там же]. В рассказе «Ряженые» молодой профессор читает вступительную лекцию. Он уверяет, что нет большего счастья, чем служить науке. «Наука – все! – говорит он.– Она жизнь». И ему верят. Но его назвали бы ряженым, если бы слышали, что он сказал своей жене после лекции. Он сказал ей: «Теперь я, матушка, профессор. У профессора практика вдесятеро больше, чем у обыкновенного врача. Теперь я рассчитываю на 25 тысяч в год» .

Это просто поразительно. За 60 с лишним лет до немецкого философа Карла Ясперса Чехов говорит нам о том, что из ценностного горизонта науки исчезает истина и мотивы занятия наукой начинают становиться пошлыми и обывательскими. Разумеется, говорит специфическим образом, как мог сказать только Чехов.

Следующая проблема, волнующая Чехова, – проблема ценностной нагруженности науки. В рассказе «И прекрасное должно иметь пределы» коллежский регистратор пишет: «Не могу также умолчать и про науку. Наука имеет многие полезные и прекрасные качества, но вспомните, сколько зла приносит она, ежели предающийся ей человек переходит границы, установленные нравственностью, законами природы и прочим?» .

Мучило Чехова и отношение обывателей к науке, и ее социальный статус. «Люди, кончившие курс в специальных заведениях, сидят без дела или занимают должности, не имеющие ничего общего с их специальностью, и таким образом высшее техническое образование является у нас пока непроизводительным», – пишет Чехов в рассказе «Стена» .

В «Попрыгунье» писатель недвусмысленно говорит о своей симпатии к точным наукам и герою – медику Дымову, а его жена попрыгунья Оленька только после смерти мужа понимает, что жила с необыкновенным человеком, великим человеком, хотя он и не понимал опер и других искусств. «Прозевала! Прозевала!», – плачет она.

В рассказе «Мыслитель» тюремный смотритель Яшкин разговаривает со смотрителем уездного училища:

« По моему мнению, и наук много лишних». «То есть, как же это-с, – тихо спрашивает Пифов. – Какие науки вы находите лишними?» – «Всякие… Чем больше наук знает человек, тем больше он мечтает о себе…Гордости больше… Я бы перевешал все эти науки. Ну-ну, уж и обиделся» .

Ещё один поистине провидческий момент. В повести «Дуэль» зоолог фон Корен говорит дьякону: « Гуманитарные науки, о которых вы говорите, только тогда будут удовлетворять человеческую мысль, когда в движении своем они встретятся с точными науками и пойдут с ними рядом. Встретятся ли они под микроскопом или в монологах нового Гамлета, или в новой религии, я не знаю, но думаю, что земля покроется ледяной корой раньше, чем это случится» .

Но даже если вы не разочаровались в науке, если истина, наука и преподавание составляют весь смысл вашей жизни, то довольно ли этого для счастья? И тут я хочу напомнить об одной из самых пронзительных повестей Чехова «Скучная история». История, действительно, скучная, почти ничего в ней не происходит. Но она о нас, и обойти её вниманием в раскручивании этого сюжета я не могу. Герой – выдающийся, знаменитый во всем мире ученый – медик, профессор, тайный советник и кавалер почти всех отечественных и иностранных орденов. Он тяжело и неизлечимо болен, страдает бессонницей, мучается и знает, что жить ему осталось несколько месяцев, не более. Но отказаться от любимого дела – науки и преподавания не может и не хочет. Его рассказ о том, как он читает лекции – настоящее методическое пособие для всех преподавателей. Его день начинается рано и без четверти десять он должен начать читать лекцию.

По дороге в университет он обдумывает лекцию и вот доходит до университета. «А вот мрачные, давно не ремонтированные университетские ворота, скучающий дворник в тулупе, метла, куча снега…На свежего мальчика, приехавшего из провинции и воображающего, что храм науки и в самом деле храм, такие ворота не могут произвести здорового впечатления. Вообще ветхость университетских построек, мрачность коридоров, копоть стен, недостаток света, унылый вид ступеней, вешалок и скамей в истории русского пессимизма занимают одно из первых мест наряду причин предрасполагающих…Студент, настроение которого в большинстве создается обстановкой, на каждом шагу, там, где он учится, должен видеть перед собой только высокое, сильное, изящное… Храни его Бог от тощих деревьев, разбитых окон, серых стен и дверей, обитых рваной клеенкой» .

Любопытны его размышления о своем помощнике, прозекторе, который готовит для него препараты. Тот фанатически верит в непогрешимость науки и главным образом всего того, что пишут немцы. «Он уверен в самом себе, в своих препаратах, знает цель жизни и совершенно незнаком с сомнениями и разочарованиями, от которых седеют таланты. Рабское поклонение авторитетам и отсутствие потребности самостоятельно мыслить». Но вот начинается лекция. «Я знаю, о чем буду читать, но не знаю как буду читать, с чего начну и чем кончу. Чтобы читать хорошо, то есть нескучно и с пользой для слушателей, нужно кроме таланта иметь ещё сноровку и опыт, нужно обладать самым ясным представлением о своих силах, о тех, кому читаешь, и о том, что составляет предмет твоей речи. Кроме того, надо быть человеком себе на уме, следить зорко и ни на секунду не терять поля зрения….Передо мной полтораста лиц, не похожих одно на другое… Цель моя – победить эту многоголовую гидру. Если я каждую минуту, пока читаю, имею ясное представление о степени её внимания и о силе разумения, то она в моей власти…Далее я стараюсь, чтобы речь моя была литературна, определения кратки и точны, фраза возможно проста и красива. Каждую минуту я должен осаживать себя и помнить, что в моем распоряжении имеются только час и сорок минут. Одним словом, работы немало. В одно и тоже время приходится изображать из себя и ученого, и педагога, и оратора, и плохо дело, если оратор победит в вас педагога и ученого, или наоборот.

Читаешь четверть часа, полчаса и вот замечаешь, что студенты начинают поглядывать на потолок, один полезет за платком, другой сядет поудобнее, третий улыбнется своим мыслям….Это значит, что внимание утомлено. Нужно принять меры. Пользуясь первым удобным случаем, я говорю какой-нибудь каламбур. Все полтораста лиц широко улыбаются, глаза весело блестят, слышится ненадолго гул моря. Я тоже смеюсь. Внимание освежилось, и я могу продолжать. Никакой спорт, никакие развлечения и игры не доставляли мне такого наслаждения, как чтение лекций. Только на лекциях я мог весь отдаваться страсти и понимал, что вдохновение не выдумка поэтов, а существует на самом деле» .

Но вот профессор заболевает и, казалось бы, надо все бросить и заняться здоровьем, лечением. « Мои совесть и ум говорят мне, что самое лучшее, что я мог бы сделать теперь – это прочесть мальчикам прощальную лекцию, сказать им последнее слово, благословить их и уступить свое место человеку, который моложе и сильнее меня. Но пусть судит меня Бог, у меня не хватает мужества поступить по совести… Как 20-30 лет назад, так и теперь, перед смертью, меня интересует одна только наука. Испуская последний вздох, я все-таки буду верить, что наука – самое важное, самое прекрасное и нужное в жизни человека, что она была и будет высшим проявлением любви и что только ею одною человек победит природу и себя.

Вера эта, может быть, наивна и несправедлива в своем основании, но я не виноват, что верю так, а не иначе; победить же в себе этой веры я не могу» [там же]. Но если это так, если наука самое прекрасное в жизни человека, то почему же хочется плакать, читая эту повесть? Наверное, потому, что все-таки герой несчастлив. Несчастлив, потому что неизлечимо болен, несчастлив в семье, несчастлив в своей безгрешной любви к воспитаннице Кате. А последняя фраза «Прощай, моё сокровище», как и фраза «Где ты, Мисюсь?» из другой повести Чехова – лучшее, что есть в мировой литературе, от чего сжимается сердце.

Необыкновенно интересны размышления Чехова и как врача, и как писателя над проблемой «гений и безумие», актуальной и до сих пор. Этой теме посвящен один из лучших рассказов Чехова «Черный монах». Герой Коврин – ученый, очень талантливый, философ. Он болен маниакально-депрессивным психозом, который Чехов как врач описывает со скрупулезной точностью. Коврин приезжает на лето в гости к своим друзьям, у которых практически вырос и женится на дочери хозяина Тане. Но вскоре наступает маниакальная фаза, начинаются галлюцинации, и испуганная Таня и ее отец начинают борьбу за его лечение. Это не вызывает у Коврина ничего, кроме раздражения. «Зачем, зачем вы меня лечили? Бромистые препараты, праздность, теплые ванны, надзор, малодушный страх за каждый глоток, за каждый шаг – всё это в конце концов доведет меня до идиотизма. Я сходил с ума, у меня была мания величия, но зато я был весел, бодр и даже счастлив, я был интересен и оригинален.

Теперь я стал рассудительнее и солиднее, но зато я такой как все: я посредственность, мне скучно жить…О, как вы жестоко поступили со мной. Я видел галлюцинации, но кому это мешало? Я спрашиваю: кому это мешало?». «Как счастливы Будда и Магомет или Шекспир, что добрые родственники и доктора не лечили их от экстаза и вдохновения. Если бы Магомет принимал от нервов бромистый калий, работал только два часа в сутки и пил молоко, то после этого замечательного человека осталось бы так же мало, как и после его собаки. Доктора и добрые родственники в конце концов сделают то, что человечество отупеет, посредственность будет считаться гением и цивилизация погибнет» [там же]. В последнем письме Тани к Коврину она пишет: «Мою душу жжет невыносимая боль… Будь ты проклят. Я приняла тебя за необыкновенного человека, за гения, я полюбила тебя, но ты оказался сумасшедшим» . Это трагическое несовпадение внутреннего самоощущения гениального человека и восприятия его окружающими, которых он делает на самом деле несчастными – удручающее обстоятельство, с которым наука пока не справилась.

Часть 2. Ф. М. Достоевский

Совершенно иной образ науки видим мы в творчестве Ф.М. Достоевского. Наверное, самые главные составляющие этого образа – в «Бесах» и «Братьях Карамазовых». В «Бесах» Достоевский говорит не о науке вообще, а больше о социальных теориях. «Бесы» как бы фиксируют моменты, когда социальная утопия с прихотливыми фантазиями и романтикой обретает статус «учебника жизни» и тогда становится догмой, теоретическим фундаментом кошмарной смуты. Такую теоретическую систему разрабатывает один из героев «Бесов» Шигалев, уверенный, что путь к земному раю только один – через ничем неограниченный деспотизм и массовый террор. Всё к одному знаменателю, полное равенство, полная безличность.

Нескрываемое отвращение Достоевского к таким теориям, пришедшим из Европы, он переносит на всё европейское просвещение. Наука – главная движущая сила европейского просвещения. «Но в науке лишь то, – говорит старец Зосима в «Братьях Карамазовых» – что подвержено чувствам. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с неким торжеством, даже с ненавистью. Вослед науке хотят устроиться без Христа». Достоевский считает, что Россия должна получить от Европы только внешнюю прикладную сторону знания. «Но просвещения духовного нам нечего черпать из западноевропейских источников за полнейшим присутствием источников русских… Наш народ просветился уже давно. Все, чего они желают в Европе, – всё это давно уже есть в России в виде истины Христовой, которая всецело сохраняется в православии». Это не мешало Достоевскому говорить иногда о необыкновенной всечеловеческой любви к Европе.

Но, как метко замечает Д. С. Мережковский, эта необыкновенная любовь больше похожа на необыкновенную человеческую ненависть . «Если бы Вы знали, – пишет Достоевский в письме к приятелю из Дрездена, – какое кровное отвращение, до ненависти возбудила во мне к себе Европа в эти четыре года. Господи, какие у нас предрассудки насчет Европы! Пусть они ученые, но они ужасные глупцы… Здешний народ грамотен, но до невероятности необразован, глуп, туп, с самыми низменными интересами» [там же]. Чем может ответить Европа на такую «любовь»? Ничем. Кроме ненависти. «В Европе все держат против нас камень за пазухой. Европа нас ненавидит, презирает нас. Там, в Европе порешили давно уже покончить с Россией. Нам не укрыться от их скрежета, и когда-нибудь они бросятся на нас и съедят нас».

Что касается науки, то она, конечно, плод интеллигенции. «Но показав этот плод народу, мы должны ждать, что скажет вся нация, приняв от нас науку».

Но для чего-то она всё-таки нужна, наука, раз она есть? И тут как раз подворачивается Н.Ф. Федоров с его проектом всеобщего спасения предков.

Учение всеобщего дела зародилось осенью 1851 года. Почти двадцать пять лет Федоров не заносил его на бумагу. И все эти годы мечтал о том, чтобы проект оценил Достоевский. Их непростым отношениям посвящена прекрасная работа Анастасии Гачевой .

А. Гачева подчеркивает, что во многих темах писатель и философ, сами о том не подозревая, идут параллельно. Их духовные векторы движутся в одном направлении, так что целостный образ мира и человека, который выстраивает Федоров, обретает объемность и глубину на фоне идей Достоевского, а многие интуиции и понимания Достоевского отзываются и находят свое развитие в трудах философа всеобщего дела. Мысль Достоевского движется в научно-практическую сторону проекта. «ТОГДА НЕ ПОБОИМСЯ И НАУКИ. ПУТИ ДАЖЕ НОВЫЕ В НЕЙ УКАЖЕМ» – большими буквами обозначает Достоевский идею обновленной, христианской науки. Возникает она в набросках поучений Зосимы, перекликаясь с другими высказываниями, намечающими тему преображения: «Изменится плоть ваша. (Свет фаворский). Жизнь есть рай, ключи у нас».

Однако в окончательном тексте романа присутствует только образ позитивистски ориентированной науки, не заботящейся ни о каких высших причинах и соответственно уводящей мир от Христа (монолог Мити Карамазова о «хвостиках» – нервных окончаниях: только благодаря им человек и созерцает, и мыслит, а не потому, что он «там какой-то образ и подобие». В конце 1890-х - начале 1900-х гг. у Федорова на новом витке начинают звучать темы, в свое время объединившие его с Достоевским еще в 1870-е гг. Он критикует секулярную цивилизацию Нового времени, обоготворившую суету сует, служащую богу потребления и комфорта, указывает на отчетливо обозначившиеся к концу XIX в. симптомы антропологического кризиса – именно этот кризис представлял Достоевский в своих подпольных героях, указывая на тупик безбожного антропоцентризма, абсолютизации человека каков он есть.

Любопытна в этой связи попытка современных исследователей творчества Достоевского представить отношение писателя к новой, в частности, ядерной науке. Об этом размышляют И. Волгин, Л. Сараскина, Г. Померанц, Ю Карякин.

Как отметил Г. Померанц, Достоевский в романе «Преступление и наказание» создал притчу о глубоких негативных следствиях “голого” рационализма. “Дело не в отдельной ложной идее, не в ошибке Раскольникова, а в ограниченности любой идейности. «Еще хорошо, что вы старушонку только убили, – говорил Порфирий Петрович. – А выдумай вы другую теорию, так, пожалуй, еще и в сто миллионов раз безобразнее дело бы сделали». Порфирий Петрович оказался прав. Опыт последних веков показал, как опасно доверять логике, не поверяя ее сердцем и духовным опытом. Ум, ставший практической силой, опасен. Опасен научный ум со своими открытиями и изобретениями. Опасен политический ум со своими реформами. Нужны системы защиты от разрушительных сил ума, как на АЭС–от атомного взрыва” .

Ю. Карякин пишет: “Есть великие открытия в науке…Но есть и великие открытия абсолютно самоубийственной и (или) самоспасительной…духовно-ядерной энергии человека в искусстве - НЕСРАВНЕННО «фундаментальнее» всех…научных открытий. Почему…Эйнштейн, Малер, Бехтерев…почти абсолютно одинаково именно так относились к Достоевскому? Да потому, что в человеке, в душе его сходятся, пересекаются все, абсолютно все линии, волны, влияния всех законов мира…все остальные космические, физические, химические и прочие силы. Миллиарды лет ушли на то, чтобы все эти силы сконцентрировались только в одной этой точке…”.

И. Волгин отмечает: «Конечно,… можно… противостоять мировому злу исключительно с помощью авианосцев, ядерных бомб, танков, спецслужб. Но если мы хотим понять, что с нами происходит, если мы желаем лечить не больного, а болезнь, нам не обойтись без участия тех, кто принял на себя миссию «найти в человеке человека»” .

Одним словом, мы, находящиеся в состоянии глубочайших глобальных кризисов и в связи с ядерной угрозой обязаны, по мнению многих философов и ученых, пройти через опасные откровения о человеке и обществе, через максимально полное познание их. Значит, игнорировать Достоевского и исследования его творчества нельзя.

Часть 3. Л. Н. Толстой

В январе 1894 года состоялся 9-й Всероссийский съезд естествоиспытателей и врачей, на котором обсуждались актуальные проблемы молекулярной биологии. На съезде присутствовал и Л. Н. Толстой, который отозвался о съезде так: «Ученые открыли клетки, а в них какие-то штучки, а для чего и сами не знают»

Эти «штучки» не дают ему покоя. В «Крейцеровой сонате» герой говорит «наука нашла каких-то лейкоцитов, которые бегают в крови и всякие ненужные глупости», а главного не могла понять . Всех врачей Толстой считал шарлатанами. И.И. Мечникова, лауреата Нобелевской премии, называл глупцом. Н.Ф. Федоров, ни разу в жизни не поднявший ни на кого голоса, не выдержал. Он с трепетом показывал Толстому сокровища Румянцевской библиотеки. Толстой сказал: «Как много люди пишут глупостей. Всё это следовало бы сжечь». И тогда Федоров закричал: «Я много глупцов видел в жизни, но такого, как Вы, первый раз».

Бесконечно трудно говорить об отношении Л.Н. Толстого к науке. Что это? Болезнь? Обскурантизм, доходящий до мракобесия? И можно было бы об этом не говорить, умолчать, как замалчивали много лет поклонники и исследователи творчества И. Ньютона его шалости с алхимией. Но ведь Толстой не просто гениальный писатель, наверное, первый в ряду русской и мировой литературы. Он ещё для России и пророк, почти неканонизированный святой, провидец, учитель. К нему идут ходоки, ему пишут тысячи людей, ему верят как Богу, спрашивают совета. Вот одно из писем – письмо симбирского крестьянина Ф.А.Абрамова, которое писатель получил в конце июня 1909 г.

Ф. А. Абрамов обратился к Л. Н.Толстому с просьбой дать разъяснения по следующим вопросам: «1) Как вы смотрите на науку? 2) Что есть наука? 3) Видимые недостатки нашей науки. 4) Что дала нам наука? 5) Чего должно требовать от науки? 6) Какое нужно преобразование науки? 7) Как ученые должны относиться к темной массе и физическому труду? 8) Как нужно учить детей младшего возраста? 9) Что нужно для юношества?» . И Толстой отвечает. Это очень объемное письмо, поэтому я обращу внимание только на главные моменты.Прежде всего Толстой даёт определение науки. Наука, пишет он, как это понималось всегда и понимается и теперь большинством людей, есть знание необходимейших и важнейших для жизни человеческой предметов знания.

Таким знанием, как это и не может быть иначе, было всегда, есть и теперь только одно: знание того, что нужно делать всякому человеку для того, чтобы как можно лучше прожить в этом мире тот короткий срок жизни, который определен ему Богом, судьбой, законами природы - как хотите. Для того же, чтобы знать это, как наилучшим образом прожить свою жизнь в этом мире, надо прежде всего знать, что точно хорошо всегда и везде и всем людям и что точно дурно всегда и везде и всем людям, т.е. знать, что должно и чего не должно делать. В этом, и только в этом, всегда и была и продолжает быть истинная, настоящая наука. Вопрос этот общий для всего человечества, и ответ на него мы находим у Кришны и Будды, Конфуция, Сократа, Христоса, Магомета. Вся наука сводится к тому, чтобы любить Бога и ближнего, как говорил Христос. Любить Бога, т.е. любить выше всего совершенство добра, и любить ближнего, т.е. любить всякого человека, как любишь себя.

Так что истинная, настоящая наука, нужная всем людям, и коротка, и проста, и понятна, говорит Толстой. То же, что так называемые ученые считают наукой, наукой уже по определению не является. Люди, занимающиеся теперь наукой и считающиеся учеными, изучают все на свете. Им всё одинаково нужно. «Они с одинаковым старанием и важностью исследуют вопрос о том, сколько Солнце весит и не сойдется ли оно с такой или такой звездой, и какие козявки где живут и как разводятся, и что от них может сделаться, и как Земля сделалась Землею, и как стали расти на ней травы, и какие на Земле есть звери, и птицы, и рыбы, и какие были прежде, и какой царь с каким воевал и на ком был женат, и кто когда какие складывал стихи и песни и сказки, и какие законы нужны, и почему нужны тюрьмы и виселицы, и как и чем заменить их, и из какого состава какие камни и какие металлы, и как и какие пары бывают и как остывают, и почему одна христианская церковная религия истинна, и как делать электрические двигатели и аэропланы, и подводные лодки, и пр. и пр. и пр.

И все это науки с самыми странными вычурными названиями, и всем этим … исследованиям конца нет и не может быть, потому что делу бывает начало и конец, а пустякам не может быть и нет конца». И занимаются этими пустяками люди, которые не сами кормятся, а которых кормят другие и которым от скуки больше и делать нечего, как заниматься какими бы то ни было забавами.». Дальше Толстой распределяет науки на три отдела по целям. Первый отдел – это науки естественные: биология во всех своих подразделениях, потом астрономия, математика и теоретические, т.е. неприкладные физика, химия и другие со всеми своими подразделениями. Второй отдел будут составлять науки прикладные: прикладные физика, химия, механика, технология, агрономия, медицина и другие, имеющие целью овладевание силами природы для облегчения труда людского. Третий отдел составляют все те многочисленные науки, цель которых – оправдание и утверждение существующего общественного устройства. Таковы все так называемые науки богословские, философские, исторические, юридические, политические.

Науки первого отдела: астрономия, математика, в особенности «столь любимая и восхваляемая так называемыми образованными людьми биология и теория происхождения организмов» и многие другие науки, ставящие целью своей одну любознательность, не могут быть признаны науками в точном смысле этого, потому что не отвечают основному требованию науки – указывать людям, что они должны и чего не должны делать для того, чтобы жизнь их была хорошая. Расправившись с первым отделом, Толстой принимается за второй. Тут у него получается, что прикладные науки вместо того, чтобы облегчать человеку жизнь, только увеличивают власть богатых над порабощенными рабочими и усиливают ужасы и злодейства войн.

Остается третий разряд знаний, называемых наукой, – знаний, имеющих целью оправдание существующего устройства жизни. Знания эти не только не отвечают главному условию того, что составляет сущность науки, служению благу людей, но преследуют прямо обратную, вполне определенную цель – удержать большинство людей в рабстве меньшинства, употребляя для этого всякого рода софизмы, лжетолкования, обманы, мошенничества… Думаю, что излишне говорить о том, что все эти знания, имеющие целью зло, а не благо человечества, не могут быть названы наукой, подчеркивает Толстой. Понятно, что для этих многочисленных пустяшных занятий т.н. ученым нужны помощники. Они рекрутируются из народа.

И тут с молодыми людьми, идущими в науку, происходит следующее. Во-первых, они отрываются от нужного и полезного труда, во-вторых, забивая себе голову ненужными знаниями, теряют уважение к важнейшему нравственному учению о жизни.«Узнай люди народа истинную науку, и не будет у властвующих помощников. И властвующие знают это и потому, не переставая, всеми возможными средствами, приманками, подкупами заманивают людей из народа к изучению ложной науки и всякого рода запрещениями и насилиями отпугивают от настоящей, истинной», подчеркивает Толстой. Не поддаваться обману, призывает Лев Николаевич. «А это значит – родителям не посылать, как теперь, своих детей в устроенные высшими классами для их развращения школы, и взрослым юношам и девушкам, отрываясь от честного, нужного для жизни труда, не стремиться и не поступать в устроенные для их развращения учебные заведения.

Только перестань люди из народа поступать в правительственные школы, и сама собой не только уничтожится ложная, никому, кроме одного класса людей, не нужная лженаука, и сама собой же установится всем и всегда нужная и свойственная природе человека наука о том, как ему наилучшим образом перед своей совестью, перед Богом прожить определенный каждому срок жизни. Это письмо… А в романах Толстой расцвечивает свое отношение к науке и образованию художественными средствами.

Известно, что Константин. Левин – alter ego Толстого. Через этого героя он выражал самые трепетные для него вопросы – жизни, смерти, чести, семьи, любви и др.

Брат Левина Сергей Кознышев, ученый, обсуждает с известным профессором модную тему: есть ли граница между психическими и физиологическими процессами в деятельности человека и где она? Левину становится скучно. Он встречал в журналах статьи, о которых шла речь и читал их, интересуясь ими как развитием знакомых ему как естественнику по университету основ естествознания, но никогда не сближал этих научных выводов о происхождении человека как животного, о рефлексах, о биологии и социологии с теми вопросами о значении жизни и смерти для себя самого, которые в последнее время чаще и чаще приходили ему на ум .

Тем более не считал необходимым доносить эти знания до народа. В споре с братом Левин решительно заявляет, что грамотный мужик гораздо хуже. Школы мне тоже не нужны, но даже вредны, уверяет он.. И когда Левину пытаются доказать, что образование есть благо для народа, он говорит, что не признает этого дела хорошим .

Вот такой красочный, разнообразный, противоречивый образ науки находим мы в трудах наших великих писателей. Но при всем разнообразии точек зрения и их спорности бесспорно одно – все они размышляли прежде всего о нравственной обеспеченности науки и её ответственности перед человеком. А это и сейчас – главный сюжет в философии науки.

«Потому-то «Капитал» и имел такой гигантский успех, что эта книга «немецкого экономиста» показала читателю всю капиталистическую общественную формацию как живую - с ее бытовыми сторонами, с фактическим социальным проявлением присущего производственным отношениям антагонизма классов» - пишет Ленин в книге «Что такое друзья народа».

Как живую! Всякий, кто перечитывал работы Маркса, не мог не поражаться их художественной цельностью, их образностью, их построением, делающим честь любому произведению так называемой художественной литературы. Грандиозна архитектоника «Капитала», где в первом томе мы на фабрике, во втором - в конторе капитализма, а в третьем - охватываем весь процесс капиталистического производства. Чрезвычайна драматизация событий, выраженная ярким, образным языком: «На место отдельной машины выступает здесь механическое чудовище, тело которого занимает целые фабричные здания и демоническая сила которого, сначала почти замаскированная, торжественно размеренным движением его исполинских членов прорывается в лихорадочно-бешеной пляске его бесчисленных рабочих органов в собственном смысле этого слова» (т. I, гл. XIII). Убийственна ирония: «рынок - истинный эдем прирожденных прав человека. Здесь господствуют только свобода, равенство, собственность и Бентам!»

«...Новорожденный капитал источает кровь и грязь из всех своих пор, с головы до пят» (т. I, гл. 24). Это - цитаты из первого тома «Капитала».

Раскроем наудачу «18-е брюмера Луи Бонапарта» - блестящее историческое исследование и революционный памфлет, оформленный чрезвычайно художественно. «Не нужно было злых чар Цируен, чтобы превратить художественно-прекрасную буржуазную республику в безобразное чудовище. Эта республика не потеряла ничего кроме приличной видимости. Современная Франция заключалась в готовом виде в парламентской республике. Достаточно было одного укола штыком, чтобы пузырь лопнул, и чудовище предстало взорам» (7 гл.). Или фраза о наполеоновской идее Луи Бонапарта - господства попов как орудия правительства и антирелигиозности обнищавших крестьян: «Небо было недурной придачей к только что приобретенному клочку земли, тем более, что оно делает погоду; но небо становится надругательством, лишь только его навязывают как гамену за парцеллу» и т. д.

Научный замысел Маркс всегда разрешал с помощью средств художественного воздействия. Большой знаток и любитель лучших образцов художественной литературы, Маркс мобилизовал свое художественное умение для лучшего оформления своих экономических, философских и исторических работ. Сказанное в равной мере относится и к другим великим ученым. Язык Энгельса прост и художественен. Что такое «Путешествие вокруг света на корабле Бигль» Дарвина - серия художественных очерков или научная работа? Все, начиная от первой фразы, представляет художественную ткань и в то же время является образцом научного творчества. Работы Тимирязева, акад. И. Павлова - это наши современники - свидетельствуют, что соединение художественности с подлинно-научным изложением не только вполне возможно, но сообщает научным работам особую силу, заключающуюся в эмоциональном увеличении действенности работы.

Дело не ограничивается простым использованием величайшими учеными средств художественного воздействия. История знает примеры разработки научных проблем средствами искусства.

Римский всадник Лукреций Кар, умерший в 51 г. до нашей эры, в своей поэме «О природе вещей» излагает учение Эпикура, - по выражению Маркса, «радикального просветителя древних времен». Поэма трактует физику Эпикура, развивает теорию атомов, теорию строения мира. Для разработки вопросов философски, вопросов чисто научных избрана форма художественного произведения, использованы средства искусства. И это не просто популяризация науки средствами поэзии. Ритм, образность поэмы не препятствуют, а способствуют развитию мысли. Искусство, поэтическое творчество здесь неотделимо от научного мышления. Ломоносов написал поэму «О пользе стекла», которая имела большую по своему времени познавательную ценность.

Круг читателей так называемой художественной литературы всегда гораздо шире круга читателей специальных технических вопросов. Кооперация художественного слова и науки взаимно друг друга обогащают, не говоря уже об огромном культурно-познавательном значении произведений, родившихся от этого единения. Попытки к созданию этого союза делались во все времена. Поэты первого классового общества (рабовладельческого) Гезнод, Эмпедокл, Овидий, Виргилий и /84/ поэты феодальной формации средневековья - Данте, Жан де Мэнг - в художественном творчестве трактовали научное вопросы своей эпохи. Крепнущий капитализм, молодость которого шла в бой с феодализмом под знаменем науки, дал Свифта, Гете, позднее Леконт де-Лиля, Виктора Гюго, затем Жюль Верна, Рене Гиля, Верхарна, Фламмариона. Уэллс в Англии, Валерий Брюсов в России дополняют этот список. Но «стык» науки и художественно-литературного творчества осуществляется и другими путями. Можно без преувеличения сказать, что каждый большой писатель является и ученым исследователем.

У Пушкина была библиотека в 3000 томов (огромнейшая по тому времени) с значительным процентом книг научного содержания. Есть известная запись Пушкина о том, что «надо быть с веком наравне» - стоять на вершинах научных знаний современности.

Работы Достоевского представляют безусловный интерес для психиатра. «Война и мир» Толстого представляет собой своеобразную теорию военного искусства.

Общеизвестно влияние творчества Гете - великого естествоиспытателя, большого ученого своего времени - на научные работы современников. Энгельс пишет в своем знаменитом письме к Маргарэт Гаркнес о том, что из «Человеческой комедии» Бальзака он, Энгельс, «узнал даже о смысле экономических деталей больше... чем из книг всех профессиональных историков, экономистов, статистиков этого периода, взятых вместе».

История литературы знает примеры совершенно исключительных научных домыслов людей большой художественной эмоции. О жидком воздухе, реальности наших дней, говорили еще Оридий и Виргилий. Примеры ближе: тот же Онорэ Бальзак в одном из своих романов предугадал за несколько десятилетий открытие желез внутренней секреции. Стриндберг в романе «Капитан Коль» указал на возможность добывать азот из воздуха. Я здесь сознательно не говорю о научном предвидении в работах Жюля Верна - о нем речь ниже. Но я хотел бы упомянуть о величайшем гении науки и искусства, величайшем ученом, первом инженере своего времени, музыканте, гениальном художнике - о Леонардо да-Винчи. Огромный сгусток художественной эмоции, заложенный в этом человеке, дал возможность получить ряд глубочайших прогнозов науки .

Так называемое вдохновение присутствует при всяком творческом труде. М. Горький в статье «Беседы о ремесле» приводит слова Лапласа: «Нетерпеливо стремясь познать причину явлений, ученый, одаренный живым воображением, часто находит эту причину раньше, чем наблюдения дает ему основание видеть ее». «Работа литератора подобна работе ученого», -добавляет Горький. Художественная эмоция и ее роль в научной работе - специфика «вдохновения» там и тут - этот вопрос еще не разработан психологами.

***

Если представить себе виды научного романа (повести, рассказа, стиха) -художественного произведения, разрабатывающего проблемы науки как темы , а не фона (научно-технического), для социальной биографии героя, то можно наметить следующие виды: исторический, географический, производственный и фантастический роман.

Авторы исторических романов - значительно более, чем авторы какого-либо другого жанра, -связаны с научной базой предмета своей работы. У каждого автора - своя историческая концепция изображаемых событий. В этом смысле чрезвычайно характерна работа Алексея Толстого над темой Петра I, темой, к которой он, как известно, возвращался на протяжении многих лет. И если в первом рассказе, опубликованном еще до революции, «День Петра I» Петр трактуется в плане личности, двигающей историю изолированно от масс, то в романсе, который написан Толстым в наши дни, художественно показана историческая закономерность и движущие классовые силы той эпохи. О безусловной познавательной ценности исторических романов говорить не приходится.

Писатель вообще всегда охотно брался за исторические темы (одни хроники Шекспира чего стоят) - так же, как летописец вносил долю художественного вымысла в записи событий. Объясняется это смежностью двух видов идеологий - литературы и истории. Специфика истории как науки заключается в том, что она является идеологией, как и литература. Вот почему, признавая большое положительное значение работ Жюля Верна, мы решительно отказываемся от исторических романов типа Мордовцева, Соловьева и т. п. С другой стороны, следует отметить отрицательность «художественных» работ такого типа, как «исторические» романы Анатолия Виноградова - яркое доказательство того, что получается, когда автор слишком вольно обращается и с концепцией вещи, и с фактами, и с календарем.

Значительную долю сказанного можно отнести и к романам географическим. Часть романов Майна Рида и того же Жюля Верна требовала безусловно большой специальной подготовки автора, и несомненна познавательная ценность их. С другой стороны, такое географическое исследование, как «Человек и земля» знаменитого французского ученого Элизе Реклю, содержит в себе много элементов художественной эмоции. Нет нужды говорить /85/ о художественной занимательности и познавательной пользе описаний всякого рода путешествий.

Упомянутые виды научного романа конечно далеко не исчерпывают всех возможностей художественной интерпретации идей науки и техники. Любая научная дисциплина и любая научная проблема могут быть темой разработки писателя.

Особое место принадлежит научной фантастике. Книгой «20 000 лье под водой» увлекалось не только юношество. Подвигами капитана Немо зачитывались военные специалисты и корабельные инженеры, и через несколько десятков лет «Наутилусы» стали реальностью. Аэростат или аэроплан - вот тема «Воздушного корабля». Научное предвидение победы и возможностей развития аппаратов тяжелее воздуха - эта заслуга Жюля Верна, не только заслуга историко-литературного порядка. Жюль Верн - знаток всех научно-технических достижений своего времени, талантливый фантазер - организовал молодежь на изучение технических вопросов. Книги Жюля Верна - до сих пор большая движущая сила, направляющая интересы читателей на действенную работу в науке и технике.

Научно-фантастический роман - наиболее закрепившийся и распространенный вид научного романа. Еще поэт Сирано де-Бержерак, ученый и исследователь, один из образованнейших людей XVII в., писал о полете на луну с помощью ракет. Известны художественные работы ученого Фламмариона. К научно-фантастическому роману относятся и романы, так сказать, социальной фантастики типа «Утопии» Томаса Мора, вдохновившего многих революционеров, и типа Беллами «Через сто лет».

Крупнейшим представителем научно-фантастического романа является наш недавний гость Герберт Уэллс. Кто-то подсчитал, что в своих художественных работах Уэллс затронул свыше 1600 научных проблем. И он, как и Жюль Верн, - человек большой культуры, глубокого знания научных вопросов. В рассказе «В морской глубине» Уэллс описывает водолазный прибор для погружения в океан на глубину до 5 миль. Современная техника сходна с предвидением Уэллса. Движущиеся тротуары в романе «Когда проснется спящий» (этот роман, между прочим, - опыт соединения социальной и научно-технической фантастики) известны многим.

Надо однако отметить, что работы Жюля Верна более близки нам, чем работы Уэллса. Жюль Верн - представитель еще здорового класса буржуазии; слово «наука» еще написано крупными буквами на ее знаменах. Ко времени Уэллса, времени загнивающего капитализма, когда тысячи изобретений не могут добиться патентов из-за кризисов сбыта, когда изобретаются убивающие машины, когда в ходу страшный лозунг - «мораторий на изобретения!», к этому времени научно-фантастический роман капиталистического мира теряет свою научную четкость. Уже в «Борьбе миров» побеждающие землю марсиане бьются тепловым лучом - прибором очень туманной конструкции.

Современные западные научно-фантастические романы очень характерны для эпохи, когда царствует философия Шпенглера, агитирующего против техники («Человек и техника»). У Пьера Мак-Орлана в 2000 г. человечество делится на две группы: ученых и роботов - механических людей. Новый мир прекрасен, но шестирукие железные роботы разгоняют сборища ученых. У Жана Пенлеве - автора «Купсилл Курранта» -роботы уничтожают людей.

В романе Альдоуса Хэксли «Великолепный новый мир» проповедуется идея «наука для немногих». Миром правят ученые (сравни с идеями технократии в США), и золотой век, ведущий летоисчисление с «эры Форда», создается ценой потери способности людей к эмоциональной жизни, отказа от искусства. Хэксли - ученый (племянник известного Юлиана Хэксли) художественно разработал в романе ряд научных проблем в плане последних достижений науки. Но картина мира дана так, что человек нашей эпохи, попадающий в «великолепный новый мир», кончает самоубийством. Художник Запада боится торжества науки, он представляет науку только в руках буржуа, и мрачные картины будущего рисуются научному фантасту. Нового социального строя, который возьмет науку и разовьет ее так, как не снилось лучшим научно-фантастическим романистам буржуазии, заставит технику служить человеку - часть художников Запада не видит или не хочет видеть. Такой научно-фантастический роман может скорее отпугнуть читателя от науки, чем приблизить к ней.

Но если научная фантазия художников Запада скована их социальной слепотой, то какие необъятные перспективы научного предвидения открываются в стране победоносной молодой науки - в СССР! Напомним слова Энгельса о том, что с победой пролетариата начинается подлинная история человечества в отличие от предыстории времени, связанного с классовой борьбой. Наше величайшее научное будущее ждет своего описания . Страна жадно впитывает все научные открытия мира, реализует их. Расщепление атома, переливание крови трупов, работы по определению пола зародыша, работы Мичурина, Иоффе, Павлова - сотни и тысячи интереснейших проблем ждут своего художественного воплощения.

Но инженеры завода «Севкабель» пишут нашим писателям (Лит. Лен-д, 26/VII 1934 г.): «У нас есть /86/ к советским писателям просьба, непосредственно связанная с нашей специальностью. В советской литературе совсем нет научно-фантастического романа. Романы Богданова, очень скучные и серые романы Беляева - и все. Был, правда, еще «Гиперболоид инженера Гарина» (А. Толстого), но его никак нельзя назвать научно-фантастическим романом. Скорее просто фантастическим. Беда романов Беляева, например, в том, что он исходит не из реальных достижений современной техники , продолжая ее возможности в будущее, а от каких-то совершенно выдуманных концепций. Между тем нам необходимы не просто вымыслы на технические темы , но, так сказать, перспективный роман, который раскрывал бы возможности развития техники в условиях планового социалистического хозяйства. Нам нужен советский Жюль Верн или Уэллс».

Однако романы Беляева при всем их техническом и научном несовершенстве зачитывались до дыр нашей молодежью. Так велика потребность в этом жанре. Спрос на научно-фантастический роман огромен. Это настойчиво подчеркнул съезд писателей в выступлениях пионеров и взрослых читателей и наконец самих писателей. К сожалению, широкую читательскую популярность получили романы Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина» и «Аэлита». Оба романа -антинаучны. Образование А. Толстого (он - инженер технолог) не сослужило той службы писателю, на которую можно было надеяться. По поводу беспомощности этих романов в плане научной фантастики писалось много. Отмечу лишь признание самого А.Толстого («Борьба за технику», № 17-18): «В “Гиперболоиде инженера Гарина” я писал о ядре, пущенном в землю на глубину в 25 км.И только сейчас, перерабатывая своего Гарина, я обнаружил эту ошибку. Ведь ядро, падая на 25 км, будет совершенно расплющено». Аппарат для полета на Марс инженера Лося описал более чем расплывчато. Подобная небрежность недопустима для автора научно-фантастического романа. Но если образование инженера не принесло пользы А. Толстому в его работах над научной фантастикой, то роман инженера В. Никольского «Через тысячу лет» представляет безусловный интерес: водородная плавка, прозрачное железо, металлургический завод без доменных печей-ряд ценных технических проблем. Упомянем еще А. А. Богданова - математика, политэконома, философа, директора института переливания крови, человека, мечтавшего о создании «единой науки», и автора всем известных романов «Инженер Мэнни» и «Красная звезда». И здесь - сочетание глубоких научных знаний известным художественным талантом принесло положительные плоды.

Научная фантастика безусловно заслуживает чрезвычайного внимания писательских, инженерно-технических и научных сил. Перспективы, этого жанра огромны. Инж. М. Ильин - писатель, приобретший мировую известность своим «Рассказом о великом плане», пишет: «С научно-фантастической книгой у нас плохо. Что делают авторы такой книги? Они произвольно, на всякие лады комбинируют уже известные факты... Земля 2000 г. похожа у них на выставку новейших изобретений. Не такой должна быть научно-фантастическая книга! Подлинная научная фантастика должна быть основана не на произвольном комбинировании известного, а на том, чтобы выводить необходимые следствия из новых условий».

«Подлинный научно-фантастический роман - это форпост науки в неизведанном».

Вернемся к Лукрецию Кару и Ломоносову. И «О природе вещей», и «О пользе стекла» формально представляют собой поэмы, т. е. стихотворные произведения. Есть стало быть возможность разрабатывать научные вопросы в самой стесненной форме поэтического творчества - в стихе. Стих - форма наиболее чистой художественной эмоции в области слова - может нести познавательную нагрузку. Самая специфика стиха - ритм, звуковая организация - обладает по сравнению с художественной прозой большей силой непосредственного эмоционального воздействия на читателя. Использование в этой форме научной тематики сулит, с одной стороны, большое русло пропаганды идей науки и техники, а с другой - представляет интереснейшее поле деятельности для поэта.

В предисловии к сборнику стихов «Дали» (М., 1922 г.) Брюсов писал: «Стихам, собранным в этом сборнике, может быть сделан упрек, что в них слишком часто встречаются слова, не всем известные: термины из математики, астрономии, биологии, истории и других наук, а также намёки на разные научные теории иисторические события.

Автор, конечно, должен признать этот факт, но не может согласиться, чтобы все это было запретным для поэзии. Ему думается, что поэт должен, по возможности, стоять на уровне современного научного знания и вправе мечтать о читателе с таким же миросозерцанием . Было бы несправедливо, если бы поэзия навеки должна была ограничиться, с одной стороны, мотивами о любви и природе, с другой - гражданскими темами. Все, что интересует и волнует современного человека, имеет право на отражение в поэзии»...

Смысл там, где змеи интеграла
Меж цифр и букв, меж d и f. /87/

В следующем сборнике «Меа» (1924) Брюсов помещает в числе научных стихов известное стихотворение «Мир электрона»:

Быть может эти электроны -
Миры, где пять материков.
Искусства, знанья, войны, троны
И память сорока веков.
Еще быть может каждый атом
Вселенная, где сто планет.
Там все, что здесь, в объеме сжатом,
Но также то, чего здесь нет.

К сборнику «Меа» Брюсов составляет специальное примечание, имеющее культурно-познавательное значение. За Брюсовым останется навсегда заслуга человека, пробившего дорогу новой тематике стиха.

Из советских поэтов в области научной поэзии давно и упорно работают Вл. Нарбут и Зенкевич. Стихи Нарбута «Малярия», «Шаропоезд» и даже «Микроскоп» интересны и познавательно и жанрово, хотя и страдают некоторым механицизмом. Поэты Сельвинский и Антокольский в ряде стихотворений приближаются к научной поэзии. Опыт поэмы Сельвинского «Как делается лампочка» - поэмы незаслуженно мало оцененной нашей критикой - весьма интересен. Нигде поэзия так не отстает, как на одном из основных фронтов нашей действительности - на фронте науки и техники. Поэт Ознобишин более 100 лет назад написал поэму о своем современнике - знаменитом естествоиспытателе Кювье. Сделалась ли достоянием поэзии жизнь и работа таких ученых мирового значения как Иоффе, Бах, Мичурин? Нет.

Техническая и научная неграмотность наших поэтов еще больше, чем прозаиков. Возьмите любое произведение наших поэтов - познавательное значение их в плане научных и технических вопросов ничтожно, если совсем не отсутствует. Поэты пишут о заводе в самых общих выражениях. Пишут о земле так, как писали сотни лет назад. Пользуюсь случаем напомнить правильное соображение Мариэтты Шагинян о том, что «писатель (и поэт), описывая природу, не учитывает развития агрокультуры, и «популяризация» например девственных лесов - это реакционный показ вещи. Просто удивительно, что ни одного поэта (и писателя) не зажег художественно такой вопрос, как столкновение классической физики с новыми открытиями, столкновения Ньютона и Эйнштейна». И поэт и писатель в лучшем случае мыслят Цингером и Краевичем. А у поэтов, как тысячи лет назад, солнце продолжает всходить на востоке и заходить на западе. Здесь Коперник до сих пор не сломил Птоломея.

В статье «О библиотеке поэта» М. Горький приводит стихи:

По свидетельству «Капитала»
(В первом томе, в пятой главе)
Новый дом возникает сначала
В человеческой голове,
Хоть и карликовых размеров,
Но в законченном виде уже
Он родится в мозгу инженеров
И на кальковом их чертеже.

И далее автор стихотворно развивает мысль Маркса о предварительном, идеальном представлении результата труда у человека, который изменяет форму того, что дано природой, выполняя сознательную цель, - о труде как целесообразной деятельности (знаменитый пример архитектора и пчелы взят автором в эпиграф стихотворения):

Ну, а ты, под напевы гармоник
Из деревни пришедший с пилой,
Кем ты будешь, товарищ сезонник,
Архитектором или пчелой?

Стихотворение большое по размеру. Горький пишет: «Я несколько раз читал эти стихи различным людям, слушатели встречали стихи равнодушным молчанием или поверхностной критикой их технической слабости... Но никто не отметил того факта, что одна из ценнейших идей основоположника истинно-революционной философии стала достоянием поэзии». Кстати вопрос об архитекторе и пчеле относится и к нашим писателям и поэтам. «Наука, ее открытия и завоевания, ее работники и герои - все это должно бы явиться достоянием поэзии. Эта - научная - область человеческой деятельности может быть более, чем всякая другая, достойна восхищения, изумления, пафоса». - Эти слова Максима Горького до сих пор не нашли достаточного творческого отклика.

Разработка научной тематики в поэзии сулит несомненное формальное обновление стиха, несет с собой и изменение способов словесной передачи стиха. Трудно сейчас уловить тип чтеца научной поэзии. Во всяком случае это не чтец «Мхатовского» типа и не скандирующий декламатор-поэт.

***

Вопрос о союзе художественного слова и науки, союза искусства и науки не ограничивается наукой как темой произведения.

Вопрос обстоит так, что каждое художественное произведение социалистического реализма должно нести познавательную нагрузку . И если наука и техника берутся как фон социальной биографии героев, то и в этом случае точность описания производства, места и условий работы должна быть включена в художественный минимум, требуемый от писателя. /88/

Растущая техника приводит к росту научных и инженерно-технических работников, которые становятся основной группой интеллигенции нашей страны. Это, во-первых, создает особо требовательный в определенных вопросах кадр читателей художественной литературы, а во-вторых, обязывает писателей к показу именно героев производства, техники и науки. Между тем техническая неграмотность писателей распространена настолько, что не почитается и грехом. Большей частью писатель просто избегает затрагивать вопросы науки и техники.

Любопытно, что если бы провести анкету по ценности известной книги Всев. Иванова «Бронепоезд 14-69», группируя рецензентов по профессиям, то наименьшую популярность «Бронепоезд» имел бы, вероятно, среди железнодорожников. Писатель Д. Сверчков сообщал автору статьи, что когда он работал в качестве директора Дома техники НКПС, отзыв рабочих железнодорожников о книге Иванова был почти стандартен - «Книга хорошая, но только... автор совсем не знает железной дороги». В условиях гражданской войны, полосы боев - боевая единица - бронепоезд никогда не остановился бы перед трупом на рельсах. А ведь это - кульминационный пункт повести. Кроме того паровоз бронепоезда ставится не в начале, а в середине состава, и машинист видеть трупа не мог.

Недосмотр, небрежность автора в отношении материала снижает художественное значение вещи. Правильно формулировал это читатель Волков («Литературная газета» от 5 октября 1933 г.), указывая, что «фабула - собственность автора, естественные же, исторические и бытовые особенности должны быть изложены правдиво, иначе произведение теряет свою ценность».

Другой тип «подхода» или, вернее, обхода технической и научной стороны вопроса, чрезвычайно распространенный, являет Леонид Леонов в романе «Скутаревский». Недостатки его хорошо формулировал Катанян («Литературная газета» от 5 сентября 1934 г.): «Наука, методология и технология советской научной работы «засекречены» у наших авторов настолько, что советские ученые выступают перед читателями почти как средневековые алхимики: где-то такое что-то такое кипятят, нагнетают, смешивают, пускают в ход какие-то конденсаторы и выпрямители, мучаются, переживают и потом внезапно выясняется, чтофокус блистательно «не удалси» или «удалси».

В качестве примера чрезвычайно добросовестного отношения к материалу приведу «Энергию» Гладкова, о которой главный инженер ГУМПа Точинский («Литературная газета» от 14 июля 1934 г.) говорит: «Технический материал, который введен писателем в роман, подан в основном правильно и живо, а это значительный и редкий успех. Но «Энергия» была результатом пяти лет пребывания Гладкова на Днепрострое и тщательного изучения на месте технологических процессов. «Я систематически пользовался, - сообщает Гладков, - консультацией виднейших и талантливейших инженеров и изучал литературу по металлургии, гидротехнике и пр.».

Жалобы на свое дилетантизм в вопросах науки и техники слышатся от большинства писателей. Но это не беда писателей, а их вина. Нежелание работать над материалом, требующим длительной и глубокой учебы, создавшийся почему-то взгляд на научно-техническую сторону художественного произведения как на дело пятой и десятой важности, наконец взгляд на разработку научной тематики, как на невыигрышное и незаметное дело -все это, сопряжённое с возмутительным пренебрежением к этому жанру (научная тематика) наших издательских организаций, - приводит к тому странному положению, когда резкий спрос на художественные произведения научной тематики встречают лишь декларативный, но отнюдь не творческий ответ большинства наших писателей. Ни один писатель не станет возражать против того, что необходим, первоочереден показ героя второй пятилетки - пятилетки овладения техникой - ударника, техника, инженера. Но надо твердо понять, что из учение и показ людей техники без изучения и овладения знанием о самой технике в полной мере невозможен.

Роман, во-первых, утрачивает познавательную ценность, а во-вторых, писатель лишается возможности показать героя наиболее полнокровно. Кроме того, влияние труда на переделку человека само по себе дифференцированно, и металлургия, скажем, вносит в характер человека иные черты, чем машиностроение. Известно влияние профессии на характер и поведение человека. Но детализировать этот вопрос применительно, скажем, к отрасли промышленности - кому же как не писателю это подмечать? Здесь писатель мог бы связаться с психотехником. Я не знаю, ознакомились ли уже наши писатели с тем, что город Витебск становится городом сплошной технической грамотности . А ведь это - новая высшая ступень культуры масс. Какие требования поставят-эти читатели перед писателем?

***

От жизни, от нашей действительности отстает не только сама литература в ее содержании (в показе героев и т. п.). Инструмент создания художественной литературы - язык, лексикон, словарь литературы, система образов - слишком устарела. Это особенно заметно в нашей поэтической практике. Взгляните в арсенал нашей /89/ лирики: пятилепестная сирень, луна и звезды, изображение которых делает честь разве что человеку каменного века. Я не хочу, чтобы меня поняли, что на звезды должно быть наложено какое-то поэтическое «табу». Я хочу указать лишь на то, что поэты упорно не хотят знакомиться с космографией и астрономией. Луну можно сравнивать с лицом любимой девушки, как принято у большинства поэтов, и с печатью на мандате, как это делает Луговской, - в обоих случаях польза для читателя очень сомнительная.

Вообще координация образов и метафор - одна из самых важных и ответственных для поэта задач. Жан Жироду правильно заметил, что вообще можно сравнивать любое с любым. Моменты для сравнения всегда найдутся. Значит, дело не в ярком сравнении, а в том, чтобы весь комплекс сравнений сделать наиболее отвечающим потребностям читателя сегодняшнего и завтрашнего дня. Потребность же эта связана с вопросами культуры, вопросами пропаганды идей науки и техники. Употребляемый же литературный словарь таков, что может служить лишь тормозом в развитии сознания человека.

Важнейшая задача второй пятилетки - уничтожение корней капитализма в экономике и сознании людей - требует от работников художественной литературы такого внимания к вопросам слова, к вопросам метафоры, какого не требовала от писателя ни одна эпоха. Система образов реакционна у многих наших современных поэтов. Здесь мы сталкиваемся с вопросом идеологических пережитков в языке современных поэтов и писателей - с явлением так называемого анимизма и антропоморфизма. «Рыдающий» ветер, «плачущее» море - на все это еще сохраняется взгляд как на признак художественности произведения, хотя это скорее антихудожественность и антинаучность. Борьба за чистоту языка, поднятая М. Горьким, должна быть связана с борьбой за точность языка. Общение с наукой сыграет несомненно огромную роль в этом отношении. Наука обогатит язык.

Из сказанного достаточно ясно видно, какие пути, какие перспективы в смысле развития культуры масс и в смысле взаимной пользы обещает союз художественного слова и науки. Прежде всего чрезвычайно расширяется культурный горизонт читателя, культурный горизонт масс. Правильно указывает проф. Лапиров-Скобло, что «художественная книга больше любого ученика может заразить любовью к науке и технике, стать проводником величайших научных идей, открытий и изобретений». Через искусство, через художественные произведения массовый читатель знакомится, связывается с важнейшими проблемами науки и техники. В художественной литературе наука и техника приобретают мощнейший рычаг подготовки широких масс к восприятию науки. «В нашей литературе не должно быть резкого различия между художественней и научно-популярной литературой», - говорит Максим Горький. Познавательное значение романа, повести, рассказа, стиха увеличивается во много раз. И более: фантазия писателя, его художественная эмоция, имеющая базой глубокое изучение научных и технических проблем может послужить существенным фактором движения науки вперед и выше. Жюль Верн тому свидетельство.

Совместная работа обогатит язык научных работ, сообщит им эмоциональную зарядку, расширит контингент потребителей научного творчества, сделает последнее общедоступней. До сих пор в отношении языка научных работ наблюдается (за немногими исключениями) известное пренебрежение к вопросам словесной одежды, пренебрежение, заставляющее вспомнить лапутян из «Путешествия Гулливера» Свифта или богословов Эразма Роттердамского: «Свое невнятное бормотанье почитают они признаком глубокомыслия, недоступного уразумению толпы. Законы грамматики кажутся им несовместимыми с достоинствам священной науки» (Похвала Глупости). Мысль оденется в прекрасные одежды, и восприятие научной работы будет много сильней, чем тогда, когда «в ушах слушателей раздаются звучные титулы докторов величавых, докторов изощренных, докторов изощреннейших, докторов серафических, докторов святых и докторов неоспоримых. Засим следуют большие и малые силлогизмы, конклюзии, королларии, суппозиции и прочая схоластическая дребедень». И аббат Жером Куаньяр у Анатоля Франса не скажет, что «ученейшие среди нас отличаются от невежд единственно приобретенной ими способностью тешить себя сложными и запутанными рассуждениями».

Писатели должны помочь работникам науки притти в художественную литературу. Литература обогатится созданием научно-популярных книг, так необходимых для массового читателя. Именно об этом мечтает Горький, когда пишет, что «у нас еще не все понимают, почему маленький камень или щепка, брошенная в воздух, падают на землю, а огромные аэропланы могут летать подобно птице... Нам нужно организовать тесное и дружное сотрудничество литературы и науки».

Наука в свою очередь обогащает язык, приносит новые формы произведений, новых героев. Наконец общение с наукой и техникой расширяет культурный горизонт самого писателя. Общение это не есть простое ознакомление с достижением различных отраслей науки. Общение - в изучении методологии, путей развития, перспектив науки, включение в ее жизнь. Кроме того, самый подход людей науки к изучению материала, самые, /90/ так сказать, принципы научной работы - большая школа для писателя. Достаточно вспомнить, как работал Бальзак.

По специальности литератора надо читать все. Но в разработке научной тематики необходимо ограничение, углубление за счет ширины, универсальности, несущей с собой дилетантизм. Писатель должен помнить, что нет «просто ученого исследователя, а есть математики, механики, физики, химики, биологи, медики, социологи, историки, языковеды и пр.» (акад. В. Комаров). И в этом отношении и в пропаганде науки и техники необходимо тесное сотрудничество работников науки и литераторов. «Спаренная езда» - писателя и ученого, о которой говорил Горький на съезде писателей - главнейшая форма сотрудничества. Работающий над научной тематикой писатель следит за движением работы, он строит догадки, он отдает на суд ученых свою вещь. С писателем спорит ученый, - какой еще комплимент нужен писателю? Представьте себе работу коллектива писателей и ученых (при специализации и «прикреплении» литератора к определенной отрасли науки) над большой книгой о будущем нашей страны, о будущем мира. Каждый писатель и ученый вносит свою фантазию и свои знания, строит свою часть общего монументального здания. Какая грандиозная архитектура! Какое захватывающее и культурнейшее художественное произведение. Какая плановость в создании научно-художественных произведений, призванных формировать научное мировоззрение читателя! Надо широко открыть писателю доступ в лаборатории, в музеи, в архивы, обеспечив его постоянным инструктажем специалистов. Это особенно важно для молодого писателя, который не имеет еще имени, могущего открыть ему двери к сотрудничеству с деятелями науки и техники.

Важность организационного момента здесь ясна. Организация постоянной консультации научных работников для писателя. Организация общественных читок научно-художественных произведений. Ценным является предложение, выдвинутое на встрече ученых и писателей в редакции журнала «Октябрь» проф. Левиным и доцентом Апириным о создании бригады писателей и ученых для просмотра вышедшей за последние годы художественной литературы на научную тематику. Результаты этого обследования несомненно будут очень поучительны. Работа эта должна быть связана и с просмотром того, как писатели показывают наших ученых и техников. Я вспоминаю очерк писателя Лидина об акад. И. П. Павлове. Лидин начал с сообщения о неоднократно высказываемом Павловым скептицизме в отношении способности писателя - эмоциональной натуры по преимуществу - понять работу ученого - по преимуществу мыслителя. К сожалению ни сам Лидин, ни другие писатели не сделали ничего для того, чтобы лишить этот скептицизм оснований.

Организация читательских конференций по научно-художественной литературе, созываемых совместно писателями и учеными, - также одна из форм совместной работы. У нас никогда не был организован отклик читателей на вопросы науки и техники в художественных произведениях. Организация встреч, бесед деятелей науки и искусства, наконец общественные выступления - вечера научно-художественной литературы, осуществляемые писателями и учёными. Вечера научно-художественной литературы в научно-технических учреждениях, вузах, университетах культуры.

Наука и искусство в нашей стране - не самоцель и не только средство познания, а средство изменения, переделки мира. Задача советской художественной литературы - переделка человека, т. е. переделка читателя . Это достигается и показом переделки людей, людей, несущих в себе новое, социалистическое качество личности - и отражением отвратительности капиталистического строя, это достигается и показом достижений науки и техники в их динамике, в их перспективах в условиях социалистического хозяйства. Здесь - право писателя на разработку научной тематики. По-прежнему в центре внимания остается человек. Человек, овладевающий высотами науки и техники, изучение и показ его психики, отыскание сюжетных пружин в самом разрешении научной и технической проблемы - такой человек еще не показан нашей литературой. Вся эта работа может быть осуществлена лишь при тесном союзе художественного слова, науки и техники.

***

Сближение науки и искусства не ограничивается одной областью художественного слова. Уже сейчас практически может быть поставлен вопрос о взаимосвязи науки и кино. Здесь и исторические, и географические, и производственно-технические фильмы.

Научная фантастика о кино - дело также не новое. Сейчас готовится фильма «Космический рейс» - база этой фильмы - работы Циолковского. Возможности кино чрезвычайно велики и в пропаганде идей науки и техники, и во взаимодействии специфики науки и киноискусства. Весьма интересно может быть разрешен вопрос о создании научно-художественного театра. /91/

Все права на распространение и использование произведений Варлама Шаламова принадлежат А.Л.. Использование материалов возможно только при согласовании с редакцией ed@сайт. Сайт создан в 2008-2009 гг. на средства гранта РГНФ № 08-03-12112в.

11 книг, в которых известные ученые из разных областей науки делятся своим опытом, наблюдениями и теориями так, чтобы всем было понятно, интересно и полезно.


Стивен Фрай. «Книга всеобщих заблуждений»

Стивен Фрай о своей «Книге всеобщих заблуждений»: «Если уподобить все накопленные человечеством знания песку, то даже самый блестящий интеллектуал будет похож на человека, к которому случайно прилипли одна-две песчинки».

Аннотация. «Книга всеобщих заблуждений» – это сборник из 230 вопросов и ответов. Стивен Фрай помогает читателю избавиться от часто встречающихся псевдонаучных предрассудков, мифов, ложных фактов путем цепочки рассуждений и реальных доказательств. Читатель найдет в книге ответы на совершенно разные вопросы: какого на самом деле цвета Марс, где самое сухое место на Земле, кто изобрел пенициллин и другое. Все это написано в типичной манере Стивена Фрая – остроумно и увлекательно. Критик Дженнифер Кей утверждает, что «Книга всеобщих заблуждений» не заставит нас чувствовать себя глупо, а сделает более любопытными.

Ричард Докинз. «Самое грандиозное шоу на Земле: доказательства эволюции»

Комментарии Нила Шубина, единомышленника Ричарда Докинза и автора бестселлера «Внутренняя рыба»: «Назвать эту книгу апологией эволюции значило бы упустить главное. «Самое грандиозное шоу на Земле» – это прославление одной из самых значительных идей… Читая Докинза, благоговеешь перед красотой этой теории и преклоняешься перед способностью науки ответить на некоторые из величайших загадок жизни».

Аннотация. Всемирно известный биолог Ричард Докинз считает эволюцию единственно возможной теорией происхождения всего живого и подкрепляет свою точку зрения доказательствами. Книга «Самое грандиозное шоу на Земле: доказательства эволюции» объясняет, по каким законам функционирует природа и как на Земле появились те или иные виды животных, в том числе человек. Прочитав его книгу, даже приверженец божественной теории не найдет аргументов против эволюции. Бестселлер Докинза вышел к 200-летию Дарвина и 150-летию его «Происхождения видов».

Стивен Хокинг. «Краткая история времени»

Стивен Хокинг о своей книге «Краткая история времени»: «Всю свою жизнь я поражался тем главным вопросам, с которыми нам приходится сталкиваться, и пытался найти для них научный ответ. Возможно, поэтому я продал больше книг про физику, чем Мадонна про секс».

Аннотация. В молодости Стивена Хокинга навсегда парализовал атрофирующий склероз, только пальцы правой руки остались подвижными, ими он управляет своим креслом и голосовым компьютером. За 40 лет деятельности Стивен Хокинг сделал для науки столько, сколько не сделало целое поколение здоровых ученых. В книге «Краткая история времени» знаменитый английский физик пытается найти ответы на вечные вопросы о происхождении нашей Вселенной. Каждый человек хоть раз задумывался, с чего началась Вселенная, бессмертна ли она, бесконечна ли, зачем в ней человек и что ждет нас будущем. Автор учел, что широкому читателю нужно поменьше формул и побольше наглядности. Книга вышла еще в 1988 году и, как любой труд Хокинга, опередила свое время, поэтому она является бестселлером и по сей день.

Дэвид Боданис. «E=mc2. Биография самого знаменитого уравнения в мире»

Аннотация. Дэвид Боданис ведет преподавательскую деятельность в европейских университетах, пишет блестящие научно-популярные книги и всячески популяризирует технические науки. Вдохновленный революционным открытием Альберта Эйнштейна в 1905 году, уравнением E=mc2, Дэвид Боданис открыл новые пути к познанию Вселенной. Он решил написать простую книгу о сложном, уподобив ее захватывающему детективу. Герои в ней – выдающиеся физики и мыслители, такие как Фарадей, Резерфорд, Гейзенберг, Эйнштейн.

Дэвид Мацумото. «Человек, культура, психология. Удивительные загадки, исследования и открытия»

Дэвид Мацумото о книге: «Когда при изучении культуры и психологии проявляются культурные различия, встают естественные вопросы о том, как они возникли и что делает людей такими разными».

Аннотация. Профессор психологии и доктор философии Дэвид Мацумото внес большой вклад как в практику психологии и межкультурных отношений, так и в мир боевых искусств. Во всех своих трудах Мацумото обращается к многообразию человеческих связей, так и в новой книге он ищет ответы на странные вопросы, например, о несовместимости американцев и арабов, о соотношении ВВП и эмоциональности, о каждодневных мыслях людей… Несмотря на легкое изложение, книга является научным трудом, а не сборником домыслов. «Человек, культура, психология. Удивительные загадки, исследования и открытия» не научный труд, а скорее приключенческий роман. Пищу для размышлений в ней найдут как ученые, так и обычные читатели.

Франс де Вааль. «Истоки морали. В поисках человеческого у приматов»

Франс де Вааль о своих «Истоках морали»: «Мораль не сугубо человеческое свойство, и ее истоки нужно искать у животных. Эмпатия и другие проявления своего рода нравственности присущи и обезьянам, и собакам, и слонам, и даже рептилиям».

Аннотация. На протяжении многих лет всемирно известный биолог Франс де Вааль изучал жизнь шимпанзе и обезьян бонобо. После исследований животного мира ученого осенила идея, что мораль присуща не только человеку. Ученый на протяжении многих лет изучал жизнь человекообразных обезьян и обнаружил у них настоящие эмоции, такие как скорбь, радость и грусть, затем он выявил то же у других видов животных. Франс де Вааль затронул в книге вопросы нравственности, философии, религии.

Арман Мари Леруа. «Мутанты»

Арман Мари Леруа о «Мутантах»: «Эта книга рассказывает о том, как создается человеческое тело. О приемах, которые позволяют одной-единственной клетке, погруженной в темные закоулки чрева, стать эмбрионом, плодом, ребенком и наконец взрослым. Она дает ответ, хотя и предварительный, и неполный, но все же четкий в своей основе, на вопрос, как мы становимся тем, что мы есть».

Аннотация. Арман Мари Леруа путешествовал с раннего детства, стал известным биологом-эволюцинистом, доктором наук и преподавателем. В книге «Мутанты» биолог Арман Мари Леруа изучает тело через шокирующие истории мутантов. Сиамские близнецы, гермафродиты, сросшиеся конечности… Когда-то Клеопатра, интересуясь анатомией человека, приказывала вспарывать животы беременным рабыням… Сейчас же такие варварские методы в прошлом и наука развивается с помощь гуманных исследований. Формирование человеческого тела до сих пор не изучено до конца, и Арман Мари Леруа показывает, как анатомия человека остается стабильной, несмотря на генетическое разнообразие.

Джона Лерер. «Как мы принимаем решения»

Предисловие Джоны Лерера к своей книге: «Каждый из нас способен прийти к удачному решению».

Аннотация. Всемирно известный популяризатор науки Джона Лерер завоевал репутацию знатока психологии и талантливого журналиста. Он интересуется нейробиологией и психологией. В своей книге «Как мы принимаем решения» Джона Лерер описывает механизмы принятия решений. Он во всех подробностях разъясняет, почему человек выбирает то, что он выбирает, когда следует потакать интуиции, как делать правильный выбор. Книга помогает лучше понять себя и выбор других людей.

Фрит Крис. «Мозг и душа. Как нервная деятельность формирует наш внутренний мир»

Фрит Крис о книге «Мозг и душа»: «Нужно немного подробнее рассмотреть связь между нашей психикой и мозгом. Эта связь должна быть тесной… Эта связь между мозгом и психикой несовершенна».

Аннотация. Знаменитый английский нейробиолог и нейропсихолог Фрит Крис изучает устройство человеческого мозга. На эту тему он написал 400 публикаций. В книге «Мозг и душа» он рассказывает о том, откуда в голове берутся образы и представления об окружающем мире, а также насколько реальны эти образы. Если человек думает, что видит мир таким, каков он в реальности, то он сильно заблуждается. Внутренний мир, по мнению Фрита, едва ли не более богат, чем мир внешний, поскольку наш разум сам домысливает прошлое, настоящее и будущее.

Митио Каку. «Физика невозможного»

Цитата Митио Каку из книги «Физика невозможного»: «Мне не единожды говорили, что в настоящей жизни приходится отказываться от невозможного и довольствоваться реальным. За свою короткую жизнь мне не раз приходилось видеть, как то, что прежде считалось невозможным, превращается в установленный научный факт».

Аннотация.
Митио Каку по происхождению японец, а по гражданству американец, является одним из авторов теории струн, профессором, популяризатором науки и технологий. Большинство его книг признаны мировыми бестселлерами. В книге «Физика невозможного» он рассказывает о невероятных явлениях и законах Вселенной. Из этой книги читатель узнает, что же станет возможным в ближайшем будущем: силовые поля, невидимость, чтение мыслей, связь с внеземными цивилизациями и космические путешествия.

Стивен Левитт и Стивен Дабнер. «Фрикономика»

«Стивен Левитт склонен видеть множество вещей совсем не так, как любой другой средний человек. Его точка зрения не похожа и на обычные мысли среднего экономиста. Это может быть здорово или ужасно в зависимости от того, что вы думаете об экономистах в принципе», – журнал New York Times.

Аннотация. Авторы серьезно разбирают экономическую подоплеку обыденных вещей. Нестандартное объяснение таких странных для экономики вопросов, как шарлатанство, проституция и прочие. Темы эпатирующие, неожиданные, даже провокационные рассматриваются через логичные экономические законы. Стивен Левитт и Стивен Дабнер стремились пробудить интерес к жизни и по заслугам получили множество лестных отзывов. «Фрикономика» написана не заурядным экономистами, а настоящими креативщиками. Ее даже включили в список лучших книг десятилетия по версии «Русского репортера».

Научно-художественная литература

особый род литературы, рассказывающей о науке, о научных исканиях, «драме идей» в науке и судьбах её реальных творцов; рождается на стыке художественной, документально-публицистической и научно-популярной литератур. Развиваясь в самостоятельный вид, Н.-х. л. сохраняет близкое родство со всеми тремя типами литературы; осмысление её сущности и эстетики остаётся предметом дискуссий. В отличие от собственно научно-популярной литературы (См. Научно-популярная литература), внимание которой сосредоточено на познавательных и учебно-воспитательных задачах, Н.-х. л. обращается преимущественно к человеческой стороне науки, к духовному облику её творцов, к психологии научного творчества, к философским истокам и последствиям научных открытий. Она обладает не только интеллектуально-познавательной, но и эстетической ценностью; призвана сочетать «общеинтересность» с научной достоверностью в раскрытии проблем, образность повествования с документальной точностью жизненного материала.

Н.-х. л. зародилась в 20 в.; но её ранними образцами можно считать некоторые жанры дидактической литературы (См. Дидактическая литература) (например, «Труды и дни» Гесиода, «О природе вещей» Лукреция Кара, «Метаморфоз растений» Гёте), а также автобиографии и биографии ряда учёных 19 в. Советская Н.-х. л. начала складываться на рубеже 20-30-х гг.; тогда же М. Горький высказался о необходимости «... образного научно-художественного мышления» (Собрание соч., т. 27, 1953, с. 107). Широкую известность получили произведения М. Ильина, Б. С. Житкова, «Лесная газета» В. В. Бианки, «Кара-Бугаз» К. Г. Паустовского, очерки Б. Н. Агапова, М. М. Пришвина, М. С. Шагинян. Особый подъём начался на рубеже 50-60-х гг. (творчество Д. С. Данина, О. Н. Писаржевского, В. Н. Орлова, Б. Н. Аганова, Ю. Г. Вебера, А. И. Шарова и др.), с 1960 выходят ежегодные сборники Н.-х. л. «Пути в незнаемое» (Москва).

В большинстве зарубежных литератур термина, адекватного понятию «Н.-х. л.», нет, а соответствующую ему литературу обычно не выделяют из общедоступной литературы о науке. Однако многие произведения несомненно относятся к Н.-х. л.: «Охотники за микробами» П. де Крайфа, «Ярче тысячи солнц» Р. Юнга, «А. Флемминг» А. Моруа и др.

Лит.: Андреев К., На равных правах, «Год тридцать седьмой», 1954, № 3; Данин Д., Жажда ясности, М., 1960; Формулы и образы. Спор о научной теме в художественной литературе, М., 1961; Ивич А., Поэзия науки, М., 1967.

В. А. Ревич.


Большая советская энциклопедия. - М.: Советская энциклопедия . 1969-1978 .

Смотреть что такое "Научно-художественная литература" в других словарях:

    Отрасль литературы, в образной форме рассказывающая о реальной жизни ученых, их творческих судьбах и духовном облике, о драме научных идей. Сочетает черты художественной, документальной и научно популярной прозы … Большой Энциклопедический словарь

    Научно-художественная литература - худож. лит., фактической основой которой служат люди и проблемы науки … Издательский словарь-справочник

    Литература, посвящённая описанию «человеческого» в науке: психология творца, столкновение представителей различных школ, духовный облик учёных, их работа, предпосылки и последствия открытий. В научно художественной литературе научная и… … Литературная энциклопедия

    Отрасль литературы, в образной форме рассказывающая о реальной жизни учёных, их творческих судьбах и духовном облике, о «драме» научных идей. Сочетает черты художественной, документальной и научно популярной прозы («Неизбежность странного мира» Д … Энциклопедический словарь

    НАУЧНО ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА - НАУЧНО ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА, особый род литературы, обращенной преимущественно к человеческому аспекту науки, к духовному облику ее творцов, к психологии научного творчества, к «драме идей» в науке, к философским истокам и последствиям… … Литературный энциклопедический словарь

    НАУЧНО-ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА - отрасль литературы, сочетающая основные черты художественной, документальной и научно популярной прозы, рассказывающей о зарождении и развитии науки, открытиях ученых, изобретениях, идеях и пр … Профессиональное образование. Словарь

    Научно-популярная литература - литература, посвящённая изложению научных идей в форме, доступной пониманию широкого круга читателей неспециалистов. Для подраста ющего поколения Н. п.л. источник познания разнообразия мира, приобщения к радости первых самостоятельных научных … Педагогический терминологический словарь

    Данные в этой статье приведены по состоянию на начало XX века. Вы можете помочь, обновив информацию в статье … Википедия

    Месторасположение … Википедия

    Художественная литература на тайском языке, создававшаяся и создающаяся в Таиланде. Традиционно создавалась под влиянием литературы Индии. Самым известным памятником тайской литературы является Рамакиен, тайская версия индийского эпоса Рамаяны.… … Википедия

Книги

  • Собирание умов. Научно-публицистические очерки , Евгений Панов. Современная проза – это не только художественная литература. Это еще и публицистика. Она отвоевывает все больше внимания, ее все охотнее читают наши современники. Секрет прост: публицистика… электронная книга